Бесланский синдром

В Беслан мы с фотографом приехали 1 сентября, в день захвата, около 12 ночи. Ещё в Москве в авиакассе мы решили взять билеты на Владикавказ — из аэропорта до Беслана от силы 20 минут езды на такси. Но в последний момент я почему-то решил не лететь через Владик, а взять билеты на Минеральные воды. Через этот город мы часто ездили в Чечню, и он нам хорошо знаком. Хотя от него до Беслана около 4-х часов езды на машине. В столичном аэропорту оказалось, что наш «ход конем» был не напрасен — все рейсы на Владикавказ из-за теракта были отменены.

1 сентября

Едем из Минвод в Северную Осетию. По радио только и говорят о том, что город блокирован, границы с республикой перекрыты… Уже строим планы, как будем пересекать все эти блок-посты «огородами». Таксист ноет, мол, взяток даст больше, чем заработает. Берем эту «почётную» миссию на себя. Но, как ни странно, до самой границы с Северной Осетией нас не остановили ни разу. А на границе всего лишь проверили паспорта. О том, что сам Беслан не перекрыт войсками, мы поняли, лишь совершенно беспрепятственно подъехав к городскому Дому культуры, где собрались все журналисты и родственники заложников. И тех, и других здесь сотни. Встречаем репортёров нашей редакции — Дима приехал сюда чуть раньше из Чечни, Катя — из Пятигорска, Толя — из поездки с Путиным в Сочи. Сориентировавшись на местности, во втором часу ночи начинаем решать первоочередную задачу — найти жилье с максимальным количеством электрических розеток. Двое из нас, посчитав эту задачу невыполнимой, остаются ночевать в машине. Мы же идём по дворам, пытаясь поселиться у местных жителей. Через полтора часа, когда мы уже смирились с тем, что ночевать придётся на улице, к нам подходит пожилой мужичок по имени Асланбек:

— Что вы мыкаетесь как неприкаянные, пойдёмте ко мне, поужинаем, я и мясо как раз приготовил, — ошарашивает нас старичок.

— Неудобно как-то…

— Неудобно на люстре совокупляться, одеяло сползает, давайте сумки помогу дотащить.

— Может, мы продуктов каких купим…

— Ещё одно такое предложение, и вы схлопочете у меня по морде. Я бы к вам в Москву приехал, вы бы меня послали в магазин?

После плотного вкусного ужина (Асланбек долгое время работал шеф-поваром в ресторане аэропорта Беслана) с дешёвой водкой, пахнущей нефтью, мы таки решились.

— Асланбек, нам ночевать негде…

— Я уже вам в одной комнате две кровати сдвинул, втроём, думаю, поместитесь. А я с мамой в другой комнате лягу, — кажется, Асланбек даже обиделся на то, что мы подумали, что он выгонит нас на улицу после ужина.

— Но мы приехали не на одну ночь…

— Оставайтесь столько, сколько вам надо.

— Вот, возьмите деньги, — протягиваем 50 долларов.

— Вы меня совсем унизить хотите? — вскипает Асланбек. — Уберите, и чтобы я таких выходок больше не видел.

На ближайшие 2 дня Асланбек и его мама стали для нас лучшими друзьями, семьей и даже «внештатными сотрудниками» нашей газеты.

2 сентября

С утра начинаем обходить родственников заложников. С ними нас сводит Асланбек:

— Я вам покажу, а вы с ними сами общайтесь, я не знаю, как они будут реагировать.

От рассказов родственников рвет душу, от фотографий детей, женщин с младенцами появляется острое желание выпить чего-нибудь покрепче.

— Почему везде говорят, что там всего 300 заложников, ведь там больше тысячи? — дёргают нас за рукава рыдающие старухи. А мы и сами не знаем, почему. Начиная с первых своих репортажей, озвучиваем цифру «более тысячи». Официальная информация гнет свою линию, и после посещения одной бестолковой пресс-конференции решаем больше не искать здесь комментариев. Все более-менее правдивые сведения черпаем от местных жителей, с которыми с каждым часом общаться все тяжелее и тяжелее. Они ловят каждый выпуск новостей по телевизору в надежде, что диктор с экрана наконец скажет правду о количестве заложников в школе. И после каждого выпуска доверия к журналистам все меньше и меньше. Со стороны школы периодически слышатся одиночные выстрелы и взрывы. Обходим оцепление вокруг школы по периметру, встречаем знакомого спасателя МЧС Игоря. Он проводит нас через кордоны.

— Нам бы школу сфотографировать, — просим показать Игоря какую-нибудь точку.

— На бегу, если успеете.

— Это как?

— А вот так, — спасатель останавливается у перекрёстка. — Эту дорогу надо перебежать, она простреливается. Когда будете бежать, справа от вас метрах в 200-х и будет одно крыло школы. Только бежать по одному.

Сначала я. — Игорь, пригибаясь, бежит вдоль стены, когда он уже почти в безопасности, за его спиной в стене вспыхивает красный кирпичный фонтанчик. Спасатель прыгает и в кувырке оказывается в укрытии. Кидаем с фотографом Володей монетку, кто из нас побежит первый.

Оказывается, что он. Володя отдает мне штатив от фотоаппарата, сам с каменным лицом подхватывает огромный объектив, вешает на плечо кофр с аппаратурой и бросается вперёд. Ему, естественно, не до съёмки. За его спиной в стене прыскают уже два фонтанчика.

— Смотри-ка, пристреливаются, — непонятно чему смеется Игорь. — Давай, Сань, одним рывком. Это они шутят, если бы хотели пристрелить — попали бы.

В три прыжка преодолеваю расстояние метров в 15, успеваю заметить красный контур школы с треугольной крышей и… Первый раз в жизни понимаю, что слышал, как «свистит пуля над головой».

— Не боись, — опять смеется над моими нецензурными впечатлениями Игорь, уже раз 20 пробежавший этот «коридор смерти». — Свою пулю не услышишь.

— А где мой штатив? — хмурится на меня Володя.

Оказывается, я бросил его на дороге, инстинктивно прикрывая голову руками. После секундного совещания за штативом решаем не возвращаться. В это время слышны два сильных взрыва, но в другой стороне от школы. Позже Дима, стоявший в этот момент у Дома культуры, рассказал, что это два выстрела из гранатомета «приземлились» в 30-ти метрах от того места, где стояли телевизионщики. По случайности никто не пострадал. Никто не смог объяснить, откуда прилетели выстрелы из «граника». Теоретически могли и из школы. Снова огибаем оцепление. Теперь мы со стороны центрального входа в школу. От неё нас отделяют железнодорожные пути и ряд частных домиков. Заходим в один из них.

— От вас школу видно?

— Сфотографировать хотите? — молодая девчушка, подведя нас к калитке, выходящей в сторону захваченного здания, начинает бойко объяснять, где это лучше сделать.

— От этой калитки надо быстро пробежать вон до того здания, за ним безопасно. Затем от него — вон к тому строящемуся спортивному комплексу, тоже бегом. А уже из комплекса прекрасно все сфоткаете. Только до вас тут уже были фотографы, а боевики нашу калитку справа-слева из гранатомётов периодически пристреливают. Так ваши коллеги только выглянули и сразу два взрыва. Они отсюда быстрее олимпийских чемпионов убежали.

Прикидываем в уме: до первого укрытия — 50 метров, до второго — около 100.

— Я побегу первый, — голосом, не терпящим возражений, заявляет Володя.

— Давай с объективом помогу…

— Я уже без штатива остался.

Собираемся с мыслями. Минут 20. Страшно. Четырежды пытаемся стартовать на раз-два-три. Ноги не хотят бежать. «А я-то что туда прусь? — мелькает мысль в голове, — я ж не фотограф». Роюсь в затуманенном страхом сознании, пытаясь найти объяснение, как вдруг Володя, гремя своими прибамбасами, выскакивает из калитки и несется к первому укрытию. Через две секунды я уже догоняю его, адреналин захлёстывает девятибальной волной, перехватываю объектив и впечатываюсь в заветную стену прикрытия. Даже если бы сейчас раздалась пулемётная очередь, я бы её не услышал — слишком громко стучит кровь в висках.

— Стреляли? — спрашивает фотограф.

— Не знаю.

— На раз-два-три?

— Ты первый.

100-килограммовый Володя бежит впереди, вихляя задом. Справа-слева из земли вырываются фонтанчики. Он увиливает от них, дублирую его пируэты. Теперь уже накрывает адреналиновое цунами. Секунд через 15 мы под прикрытием спорткомплекса.

— Ты чего смеешься? — фотограф не замечает, как сам тихонько похрюкивает, глядя на меня.

— Бежал ты смешно, — не могу подавить нервный хохот.

— Стреляли?

— Немного…

Отснявшись из чердачных окон комплекса, таким же макаром возвращаемся к заветной калитке. Помогают спустившиеся сумерки.

— О, живые! — радуется хозяйка дома. — А мы тут в щёлочку смотрели, как по вам утюжили, и молились…

Вернувшись к Асланбеку, узнаем, что днем бывший президент Ингушетии Руслан Аушев добился освобождения 26-ти человек, в основном, женщин с грудными детьми. Собираемся к ним.

— Пока не покушаете, не отпущу, — накрывает стол старик.

В ту ночь из десяти адресов нас пустили только в два дома. Несмотря на позднее время и тяжелейший стресс, с нами поговорила Залина Дзандурова, её отпустили с двухлетним сыном Аланом, и Салимат Сулейманова, вышедшая из ада с двухмесячной Аминой. У них обеих на тот момент оставались в школе дети. Позже мы узнаем, что при незапланированном штурме сын Салимат погибнет… Всю ночь пытаемся передать материалы. Сотовая связь работает катастрофически плохо, и интернет-связь постоянно обрывается. К утру отсылаем последний файл.

3 сентября

Поспав часа два, выходим на улицу. Встречаем знакомых журналистов, делимся новостями. Приглашаю их вечером на посиделку по случаю своего дня рождения. Они зовут к себе. Ребята поселились в детском саду. Известие о том, что у них есть спутниковый модем, сыграло решающую роль после бессонной ночи. Тем более что в подъезде, где мы жили, с соседями отношения начали портиться. В городе, где третий день по телевизору не могут увидеть правду о количестве заложников, журналистов начинают тихо ненавидеть. Мы решаем переехать к коллегам, оставив в почтовом ящике Асланбека конверт с деньгами. Игрушки, стульчики, столики действуют успокаивающе, а спящие на сдвинутых детских кроватях мужики вызывают умиление. Покидав вещи, идём в кафе. Эту стратегически важную точку нам показал коллега. Отсюда дворами и огородами можно, миновав оцепление, выйти прямо к школе. Если раньше не подстрелит снайпер. Внезапно раздаются два мощных взрыва, за ними стрельба. К этому здесь уже привыкли, и люди за столиками даже не привстали. Но стрельба усиливается, а взрывы раздаются все ближе и мощнее. Бежим через лазейку по частным дворам к школе. Шквал огня прижимает нас к стене в сотне метров от захваченного здания. Пригнувшись, сидим рядом с десятками ополченцев, вооружённых ружьями и карабинами. Стрельба нарастает.

Внезапно из-за стены выскакивает полуголый окровавленный пацан, за ним ещё один, за ним девчушка лет восьми в одних трусиках. Все в копоти и багровых пятнах. Обессилев, они падают у наших ног. Из оцепенения выводит крик одного из местных: «Штурм начался!» Вместе с ополченцами и другими журналистами, случайно оказавшимися во внутреннем кольце оцепления, подхватываем выбегающих на нас худющих детей и тащим их к машинам «скорой помощи». Пулемётчики длинными очередями прикрывают наш отход. Выбегаем на площадку перед кафе, здесь уже люди с минеральной водой принимают детей. Автоматически передаем им ребятишек, ноги разворачивают тело и бегут тебя обратно. Голова отключается, каждая часть тела работает сама по себе, но на удивление слаженно. 20 метров — ноги присели. 2 секунды. 20 метров — руки упёрлись в асфальт, уши ловят паузу в стрельбе, тело подбрасывает снова на ноги. 20 метров — спина прижимается к деревянному забору, его прошивают два выстрела, ноги приседают, руки обхватывают голову, глаза ищут укрытие. До спасительного кирпичного забора, где мы впервые приняли детей, метров 50. Поверх него видны чердаки школы, откуда стреляют в разные стороны. Справа — чей-то УАЗик. Грудь прижимается к земле, плечи, переворачивая тело, подкатывают под него. Локти, перебирая по земле, вытаскивают тело из-под машины. Снова работают ноги, взрыв слева окатывает землей. Тело замирает, и кто-то, с силой хватая меня за шиворот, швыряет к кирпичному забору. Дети больше не бегут со стороны школы, а мы застряли здесь, отрезанные шквальным огнём. Над головами появляются вертолёты, стрельба прекращается. Воспользовавшись затишьем, рвем обратно к кафе. Канонада возобновляется.

Рядом, метрах в 10-15-ти раздается оглушительный звук, как будто бульдозер упал с небоскрёба. В глазах темнеет, в ушах гул, затем ощущение, как при взлёте самолёта, после — будто в правом ухе сыплется песок. Очухиваюсь во дворе какого-то дома. Рядом — напарник Дима в окровавленной футболке.

— Ранен? — спрашиваю Димку.

— Ты чего так кричишь? Это не моя кровь — детская. Тебя нахлобучило, что ли? — оказывается, он вытащил меня из-под обстрела в безопасное место.

Позже в больнице поставят диагноз: лёгкая баротравма. Уже вторая за этот год. 9 мая я умудрился случайно попасть на стадион «Динамо» в Грозном. В тот день там подорвали Кадырова. Я стоял по направлению взрыва, но весь заряд прошёл чуть выше моей головы. Стоявшему в десяти метрах от меня фотокорреспонденту «Рёйтер» повезло меньше — куски его черепа я потом методично соскребал со своей футболки. Немного очухавшись, решаемся зайти к школе с другой стороны. Пробраться удаётся прямо во дворик спортзала. Спецназ уже «зачищает» здание внутри, оттуда слышны пальба и взрывы. У школы толпа местных жителей с носилками. Они ещё надеются, что в здании кто-то остался в живых. Мы тоже надеемся. Периодически в сторону толпы со свистом вылетают шальные пули и рикошеты. Все приседают и прячутся за машины.

Вдруг рядом падает мужчина в красной майке, из бока у него сочится кровь. У одного из выступов крыла школы застряли иностранные телевизионщики. Они оказались как раз на перекрестье огня и никуда не могут оттуда выбежать. Через полчаса их оттуда, прикрывая, выводит спецназ. К вечеру стрельба постепенно угасает. Лишь гранатомётчики долбят по засевшим на чердаке боевикам. Журналисты разбрелись вокруг школы. Мы садимся на траву, облокотившись на кирпичную стену, совершенно опустошённые, не испытывая никаких ощущений, кроме усталости. Вдруг между мной и Димой в стену со свистом врезается что-то, выбивая кирпичную крошку. Мы даже не вздрогнули, ошарашенно посмотрев друг на друга. Не вставая с места, Дима тут же выколупал из стены влетевшую туда пулю. К часу ночи возвращаемся в детский сад. Ребята из западных информагентств помогают через свою аппаратуру перегнать материал в Москву. У них на столе уже большая бутылка водки.

— У тебя ж сегодня день рождения, — вспоминает Толя Жданов. Выставляю на стол коньяк. Больше одного тоста за моё здоровье не получается. Пьем в основном молча и не чокаясь. Рассматриваем фотографии, сделанные в спортзале, понимаем, что жертв безумно много.

— Не буду я посылать своим эти фото, нельзя это ставить, — говорит один из фотографов и отворачивается к стене. Один за другим встают и уходят кто куда остальные журналисты.

— Много там убитых? — осторожно спрашивает меня сотрудница детского сада.

— Нет, не очень, — глотая ком, отвожу глаза.

Тогда ещё не было никаких ощущений, просто нахлынуло всеобщее чувство горя. Ощущения появились позже, по возвращении в Москву. Ощущения от того, что осталось за кадром. Нереальная картина в морге — десятки обезображенных до неузнаваемости тел. Открытые, чистые, ясные и ещё живые глаза не съеденных огнём маленьких детей, покрытых прозрачным полиэтиленом. Стоны бесслёзно рыдающих женщин над куском чего-то бесформенного и обугленного. Страшный запах, который даже спустя два месяца периодически всплывает в мозгу. Салимат Сулейманова со своей двухмесячной малюткой на руках, ещё не знающая, что её шестилетний сын где-то здесь, среди Этого. Все это либо снится, либо не дает заснуть простым, как принято считать, циничным журналистам, уже назвавшим между собой этот кошмар «бесланским синдромом»…

Разместите анонс страницы у себя в блоге: