Бог войны — начальник Монголии: Барон Унгерн фон Штернберг

«Это барон Унгерн», — сказал Квас.
«Он — пример для подражания любому скину!»
Д. Нестеров «Скины: Русь пробуждается»

Сегодня в России евразийская идея во многом стала привычным умонастроением. Почти никак ещё практически не реализованная ни во внешней государственной политике, ни в экономических связях, ни в военной доктрине, и уж тем более — в такой сложной и тонкой сфере, как национальное и этническое культурное взаимодействие, евразийская идея овладевает умами и почти заставляет иных высокопоставленных госчиновников говорить о ней как о стержневом смысле, объединяющим столь не похожие друг на друга народы целостного европейско-азиатского континента.

Судьба барона Унгера фон Штернберга, по существу, есть попытка материализации евразийства. Если резюмировать, то: Унгерн — шизофреник, евразийство — шизофрения.

«Сейчас думать о восстановлении царей в Европе немыслимо из-за испорченности европейской науки и, вследствие этого, народов, обезумевших под идеями социализма. Пока возможно начать только восстановление Срединного Царства и народов, соприкасающихся с ним, до Каспийского моря, и тогда только начать восстановление Российской монархии, если народ к тому времени образумится, а если нет, надо и его покорить. Лично мне ничего не надо. Я рад умереть за восстановление монархии, хотя бы не своего государства, а другого».

2 марта 1921 г., Урга.

Человек, написавший эти строки, действительно не желал никаких личных благ — он не желал вообще ничего, кроме великого имени. Думаете, он и вправду хотел восстановить монархию? Ответ отрицательный. Повторюсь: он не желал ничего, кроме великого имени. В психиатрии эти симптомы называются манией величия. Идея «очищения Востоком» была не нова для западной и русской философии (как и не нова боязнь «жёлтой опасности» и «Всемирного Хама», которого Мережковский представлял в китайском обличии, а Соловьёв — в японском); но барон Унгерн-Штернберг оказался первым, кто решился обратить эти грёзы в реальность.

Потомок крестоносцев

Вокруг имени Романа Фёдоровича Унгерна фон Штернберга ходило множество слухов. Их источником, в основном был сам барон. Особенно запутанной была история с его предками.

Барон Унгерн стал, пожалуй, самым крупным плодом родового древа Унгернов-Штернбергов, история которых начинается в XIII веке. Предки славного барона были участниками крестовых походов, аскетами, мистиками, учёными — и он с младых ногтей «стремился соответствовать». Его жизнь — это постоянная жажда чего-то грандиозного, подвигов и славы. Именно из-за этой жажды Унгерна близкие считали чудаком, все остальные — сумасшедшим. Барон писал: «Мой род ведет свою родословную от Аттилы. В моих венах течёт кровь гуннов, германцев и венгров… Мои предки сражались под знамёнами Ричарда Львиное Сердце при осаде Иерусалима…» . Каково? Жириновский со своим папой-юристом отдыхает. Другой Унгерн — его дед — Отто-Рейнгольд-Людвиг Унгерн, по словам Романа Фёдоровича, был рыцарем-пиратом, владевшим островом Даго, и бывшим грозой Балтики. На своём дьявольском острове барон построил маяк, чтоб в сильный шторм корабли шли на огонь маяка и разбивались о скалы. Спасшихся моряков безжалостный пират убивал, а груз кораблей — присваивал. Именно на этом острове якобы и родился сам Роман Фёдорович. В действительности же некий граф Штенбок сфабриковал дело против бедолаги барона, который лишь вылавливал груз с потерпевших бедствие кораблей, а сам Отто-Рейнгольд-Людвиг Унгерн «был человеком светским, начитанным и кротким; ко всякого рода насилию и грубости он относился с презрением».

Родился будущий генерал 29 декабря 1886 года в австрийском городе Граце, а не на острове Даго, как утверждал он сам. После развода родителей он вместе с матерью перебрался в Ревель. Из ревельской гимназии юный барон (как писал впоследствии его брат Арвид), «несмотря на одарённость, вынужден был уйти — из-за плохого прилежания и многочисленных проступков». Судя по всему, «многочисленные проступки» были не такими уж невинными. Чтобы хоть как-то приучить слишком пылкого юношу к дисциплине, мать отдает его в Морской корпус в Петербурге. Но блестящим офицером флота Унгерн не стал — опять же из-за тяги к подвигам. За год до выпуска он бросает учёбу и уходит рядовым на русско-японскую войну; но запевка оказалась неудачной — пока Унгерн добирался до Дальнего Востока, война уже кончилась.

Вернувшись домой, в Ревель, барон выкидывает новый фортель. В 1908 году, закончив элитарное Павловское пехотное училище, из которого, считалось, была прямая дорога в гвардию и к блестящей военной карьере, Унгерн просит направить его в самое захолустье, в Забайкальское казачье войско. Близкие смогли найти этому весьма невнятное оправдание дескать, барон всегда мечтал служить в кавалерии. Но истинная причина выглядела иначе: душою хорунжего 1-го Аргунского полка завладела Азия.

В 1911 году Внутренняя Монголия (т.е. Монголия в её нынешних границах) провозглашает свою независимость от Китая. На престол восходит всенародно избранный («многими возведённый») первосвященник Богдо-гэген. Предчувствуя «великие дела», барон едет в Благовещенск и просит направить его в Монголию военным инструктором, на что получает отказ. Он пишет в Петербург рапорт об отставке и не дожидаясь ответа, отправляется в страну потомков Чингисхана, чтобы поступить в их армию добровольцем. В его официальном командировочном удостоверении было написано следующее: «…Полк Амурского казачьего войска удостоверяет в том, что вышедший добровольно в отставку поручик Роман Федорович Унгерн-Штернберг отправляется на запад в поисках смелых подвигов».

Сердце Азии

В 1912 году Унгерн посетил Европу. В Париже он встретил даму своего сердца, Звали её Даниэлла. Барон влюбился без памяти. Но на пороге стояла первая мировая война. Верный своему долгу, на зов государя императора, барон вынужден вернуться в Россию, чтобы занять свое место в рядах русской армии. На родину Унгерн решает отправиться вместе со своей возлюбленной. Однако в Германии ему угрожал арест как офицеру вражеской армии. Судя по всему, в бароне взыграла кровь предка-«пирата», и он решился на рискованный шаг — пустился в чрезвычайно опасное путешествие на баркасе через Балтийское море. В бурю маленькое судно потерпело крушение, и Даниэлла погибла. Самому Унгерну удалось спастись лишь чудом. С тех пор барон никогда уже не был таким, как прежде. Отныне он не обращал никакого внимания на женщин. Стал предельно аскетичен во всем и нечеловечески жесток.

Водоворот войны втянул его. Он сражался с неподражаемым мужеством с австрийцами, получил несколько ранений и был награждён Крестом Святого Георгия и Шпагой Почёта за храбрость и самоотверженность.

После большевицкой революции Унгерн одним из первых вступил в беспощадную битву с красными под командованием атамана Семёнова. И в этой войне он отличался безудержной храбростью и непреклонностью, а также великолепным знанием военной стратегии. Постепенно Унгерн организовал свою собственную дивизию, состоящую из оставшихся верными законному Императору русских офицеров, казаков и узкоглазых представителей народов Сибири (в особенности бурят). Её полным названием было — Азиатская конная дивизия. В частях Унгерна царила невероятная, практически нечеловеческая дисциплина. За малейшие провинности наказывали самым нещадным образом — вплоть до смертной казни.

Биография барона внешне выглядит сплошными метаниями, но внутренне поражает своей цельностью. Даже его участие в Гражданской войне — когда в войске атамана Семёнова он стал командиром Конной азиатской дивизии — кажется лишь подготовкой к решающему броску к цели. Ближайшая цель именовалась кратко — завоевание Монголии. Но почему именно Монголия стала для барона «сердцем мира», а не Россия, не Европа, не Китай? Он был поразительно несовременен, казался человеком средневековья, какой-то шуткой судьбы занесённым в ХХ век; его идеалы, характер, привычки, вкусы — все происходило из прошлого. Он ненавидел все, чего коснулось «растленное влияние Запада»; даже Китай и Япония, подвергшиеся европейской «модернизации», казались ему нуждающимися в исцелении. Но посреди обезумевшего мира был островок, не затронутый «западной гнилью», живший по неизменным тысячелетним законам, — Монголия.

В те времена для многих было очевидно, что Центральная Азия становится важным геополитическим рычагом — может быть, самым важным. И неудивительно, что слова Унгерна: «Кто будет иметь преимущества в Монголии, будет иметь таковое же и в Центрально-Восточной Азии, а затем и на всем земном шаре» — почти дословно воспроизводят строки из «Меморандума» японского военного министра Танаки: «Чтобы завоевать Китай, мы должны сначала завоевать Маньчжурию и Монголию. Чтобы завоевать весь мир, надо сначала завоевать Китай…» Политический рационализм подсказывал, что нельзя упускать момент: пока в Европе оцепенение и хаос, пока в Китае гражданская война, падение устоев — мощная, организованная сила имеет возможность подчинить их себе. Китай, с его неисчислимыми материальными ресурсами, и в первую очередь с его обилием дешёвого «пушечного мяса», станет опорой и силой, способной сотворить невероятное — разрешить «спор» Запада и Востока. А Монголия — ключ к Китаю. Такова была японская программа—максимум. Унгерн во многом разделял её… Но для него — человека из прошлого — Монголия была чем-то большим, чем ключ от врат Поднебесной. Монголия представлялась барону мистическим сердцем мира и исцелением для Европы. «Жёлтый потоп» он представлял не столько потопом, сколько очистительным огнём: умиротворение буддизма, как он считал, очистит мятущийся христианский мир.

Поход на Ургу

Поздней осенью 1920 года, уйдя от красных, оторвавшись от войск атамана Семёнова, Азиатская конная дивизия барона Унгерна-Штернберга подошла к столице Внутренней Монголии Нийслэл-Хурэ. Русские поселенцы называли город Ургой. Население столицы было пёстрым — монголы, русские, китайцы, корейцы, евреи… Торговцы, банкиры, ламы, монахи, ремесленники, учёные… Урга славилась своими храмами и монастырями, крупнейший из которых — Гандан Тэгчинлин, что значит «Большая Колесница Совершенной Радости» — называли Афинами северного буддизма, ибо только этому монастырю Лхасса доверила право присуждать учёные степени теологам… Там же, во дворце Шара-Ордо, жил духовный правитель Монголии Богдо-гэген; к тому времени он был отстранён от власти… Защищал город небольшой китайский гарнизон.

Несмотря на личную храбрость, порой доходившую до безрассудства, барона Унгерна нельзя назвать выдающимся полководцем. Наоборот, его можно назвать довольно-таки бездарным полководцем. Урга далась ему трудно. Первые два штурма закончились ничем: он «упускал» город, даже когда ворота Урги сами открывались перед его конницей. Среди китайских генералов, командовавших ургинским гарнизоном, начались распри. (Закончились они тем, что командующий генерал Го Сунлин, нервно хлопнув дверью лимузина, укатил в Пекин, и вся забота об обороне легла на плечи штатского — дипломата Чен И). Причём, едва Унгерн осадил город, китайские власти развернули настоящую травлю русских поселенцев, а также всех, кто, по их мнению, ждал Азиатскую дивизию как спасение. Китайцы «добились своего» — Унгерна действительно готовы были встретить с распростёртыми объятьями. Но и этим он не воспользовался.

Между тем начиналась зима; в дивизии заканчивались припасы, одежда окончательно истрепалась, люди умирали от холода и голода, дезертировали, не страшась быть изрубленными в куски и забитыми насмерть палками — излюбленным дисциплинарным орудием барона.

Решил же проблему Урги барон по-своему, по-унгернски. Когда-то путешественник Бадмаев писал Александру III: «Легенды в Монголии значат больше, чем действительность». Унгерн как раз и был легендой… «Разумеется, Унгерна не считали ни ожившим Чингисханом (рыжебородым, кстати, как сам барон), ни Амурсаной, ни посланцем Шамбалы, но… «Среди многих других мессианских легенд существовали две, соотносимые с ним напрямую, — писал в книге „Самодержец пустыни“ Л. Юзефович. — Во-первых, это легенда о „бароне Иване“… В одном из своих воззваний Унгерн вспоминал широко известное в Монголии предсказание о том, что после великой смуты явится непобедимый „белый батор“, который спасет и возродит монгольского хагана. Причём его пришествие должно произойти в „год белой курицы“, т.е. в 1921 году».

Итак, в Урге ждали не просто одного из семёновских генералов, а «белого батора»… Этот дух ожидания, дух надежды был главной помощью Азиатской дивизии, таявшей на глазах… Унгерн всячески усиливал этот дух: пускал слухи, что скоро прибудет подкрепление, приказывал разжигать ложные костры, дабы у врага создалось впечатление, что войско «белого батора» неисчислимо.

Китайцы — люди практичные и рациональные — могли бы не обращать внимания на эти азбучные военные хитрости, но монголы, буряты, тибетцы, населявшие столицу, окончательно сбили их с толку; их мистическое воодушевление было настолько велико, что китайское войско заразилось страхом и тихой паникой…

В одну из ночей барон — один, без охраны, — даже не сменив халат с генеральскими погонами, въехал в Ургу на своей кобыле. Не спеша, он путешествовал по городским улицам, и никто не думал бить тревогу… Наткнувшись на спящего китайского часового, барон побил его палкой, напомнив, что на посту спать нехорошо. Солдат, увидев перед собой этого ужасного вражеского полководца, утратил всякую способность говорить и двигаться… Как и весь китайский гарнизон. Наверное, после этой ночи Унгерн осознал, что город почти в его руках… На рассвете 2 февраля 1921 года Азиатская дивизия генерал-майора барона Унгерна начала последний, решающий штурм Урги. Через два дня начался пир победителей…

4 февраля 1921 года всадник с генеральскими погонами на грязном халате, проезжая мимо разграбленных торговых рядов, увидел двух монголок, тащивших из разбитой китайской лавки кусок ткани. Всадник приказал повесить воровок, обмотав их украденной тканью, и не снимать трупы несколько дней. Это была первая публичная казнь за всю трёхсотлетнюю историю Урги, первый день владычества барона Унгерна и первый из девяти адовых кругов, которые предстояло пройти городу…

Ранее «накопленный опыт» — когда деревни, в которых Унгерну не давали продовольствия или рекрутов, сжигались вместе с жителями, — был перенесён в монгольскую столицу.

Цели барона были куда более высокими, чем защита добропорядочных граждан от мародёров. Как и всякий человек, одержимый глобальной миссией, Унгерн имел особенность все упрощать. Добро и Зло он различал с необычайной лёгкостью — как своих солдат по знакам отличия. Источник всемирного добра — монархия, всемирное зло — это большевики и евреи. Способ борьбы со злом он предельно кратко и просто выразил в приказе № 15: «…Коммунистов, комиссаров и евреев уничтожать вместе с семьями. Все имущество их конфисковать». Способ определения принадлежности к большевикам был предельно прост: любой подозрительный или в чем-то отказавший воинству «белого батора» — большевик. Что касается евреев, живших в столице отдельным кварталом, то «генеральная линия» была сформулирована не менее ясно — «Даже на семя не должно остаться ни мужчин, ни женщин». Унгерн доверил «окончательное решение еврейского вопроса» своему ближайшему сподвижнику — полковнику Сипайло — утонченному, самозабвенному садисту… Евреев искали везде, даже в щелях, убивали в домах, выбрасывая тела на улицу; те, кто не смог спрятаться, предпочитали покончить с собой.

Однако монголы, в которых безумный барон видел спасение человечества от «разлагающего мирового паразита», начали сами спасать евреев… Они никак не могли взять в толк то, что втолковывал им «белый батор», — что «жиды» — это страшные враги жёлтой расы, что они хотят отобрать у монголов стада и пастбища… Потомки Чингисхана вообще слабо отличали евреев от других «белых людей», называя их «хара орос» — чёрные русские. Может быть, многие монголы, видевшие в Унгерне сокрушителя врагов буддизма (в первую очередь китайцев), и предвкушали месть, но смысл вакханалии, устроенной карателями из воинства «белого батора», был им непонятен (да и какой у вакханалии смысл?).

Евреев укрывали не только монголы, но и вообще всякий, кто мог, кто находил в себе мужество, рискуя разделить участь тех, кого спасал… Да и, наверное, в дни, пережитые Ургой в феврале 1921 года, не было ни евреев, ни русских, ни монголов, ни китайцев — человек спасал человека.

Конец бога войны

«Страшную картину, — вспоминает очевидец, — представляла собой Урга после взятия её Унгерном. Разграбленные китайские лавки зияли разбитыми дверьми и окнами, трупы гамин-китайцев вперемешку с обезглавленными замученными евреями, их жёнами и детьми, пожирались дикими монгольскими собаками. Тела казнённых не выдавались родственникам, а выбрасывались на берег речки Сельбы. В отдельных домах засели китайские солдаты и, не ожидая пощады, дорого продавали свою жизнь…»

После Урги будут ещё бои и походы, но уже тогда стало очевидным, что звезда барона Унгерна неумолимо катится на закат. Он не заметил сам, как перешел все пределы жестокости. Возомнив себя воплощённой легендой, потерял всякое понятие о человечности — ради «сверхчеловечности»…

Отряд Унгерна снова входит на русскую землю. Теперь это уже не война, но партизанские действия. Тем не менее Унгерн весьма серьёзно беспокоит красных. Он появляется то здесь, то там неожиданно молниеносно, внезапно, оставляя после себя разрушение, гибель и смерть. Для него — Бога Войны — это естественно.

На борьбу с Унгерном брошены лучшие части Красной Армии в Сибири, за всю операцию лично отвечает Блюхер. А тем временем Унгерн все больше погружается в иную реальность, видит картины триумфа и победы, осуществления заветной мечты. Но это уже агония. В материальном мире все подходит к роковой черте. Его подчинённые окончательно убеждаются в том, что их командир безумен.

В августе 1921 года офицеры Азиатской дивизии, из бывших колчаковцев и каппелевцев, доведённые до отчаяния жестокостью своего командира, подняли мятеж. Унгерн кинулся искать помощи у монголов, которые видели в нем Цаган-Бурхана — Бога Войны… Но после Урги этот «бог» уже не внушал им надежды — только ужас…

Раненный мятежниками Унгерн прилёг в палатке; рядом «несколько сотен монгольских всадников, простёршись на земле, обсуждали ситуацию. Наконец к измученному барону выслали храбрейших. Приблизившись к Богу Войны, они вежливо связали его и оставили там, где лежал. Затем все монголы галопом помчались в разные стороны, чтобы дух Бога Войны не знал, кого преследовать…»

Красноармейцы 1-й армии Неймана так и нашли Унгерна в палатке. 15 сентября 1921 года, после показательного суда в Ново-Николаевске, Роман Фёдорович Унгерн-Штернберг был расстрелян.

Разместите анонс страницы у себя в блоге: