Бег на месте

Идеологи «бархатной революции» хорошо понимали, что единство Демократической оппозиции Сербии (ДОС) иллюзорно, именно поэтому основная ставка была сделана не на Джинджича, а на степенного Коштуницу, о котором наперёд было известно только одно — что порядочный, а под Милошевичем по порядочности истосковались. ДОС создавалась по ленинскому принципу «врозь идти, вместе бить», это был союз тактический. Хотя окончательный распад коалиции произошёл совсем недавно, всякий смысл она потеряла уже на следующий день после переворота. Мотивы, движущие сербами 5 октября 2000 года ничего общего не имеют с политическим проектом, нужно отличать от политического проекта, который им приписывался и приписывается пропагандистами. Белград восстал не за Европу, но против бесстыдства власти. Едины сербы были в одном — в неприятии того, что есть.

Основное противоречие современной сербской политики было заложено в том же 2000-м. Через несколько месяцев после штурма Скупщины и объявления Коштуницы главой государства, выяснилось, что всенародно избранный президент лишён реальной власти, контролирующий кабинет министров премьер наделён куда большими полномочиями.

Известно, что вся «бархатная» комбинация была просчитана Джинджичем, тактик был великолепный, надо отдать ему должное. Накануне путча будущий председатель правительства лично договаривался с командиром «Црвених Береток» Легией, чтобы спецназ МВД не стрелял по беснующейся толпе (сделка эта Джинджичу обойдется очень дорого). Коштуницу — президента тоже выдумал он, однако подчинить себе главу государства не умел, так что Джинджич пользовался любой возможностью для того, чтобы ослабить опасного конкурента. В июле 2002 года Демократический Союз Сербии — партию Коштуницы исключили из ДОС с формулировкой «за систематическое нарушение дисциплины» — 45 депутатов ДСС покинули Скупщину. Второй удар по югославскому президенту был нанесён учреждением союза Сербии и Черногории. Подгорица много лет и до этого жила своим умом, в Черногории даже не ходил югославский динар, так что Коштуница оказался в положении глупом. Король без королевства, писала о нем местная пресса. Чтобы вернуться во власть, ему кровь из носу нужно было выигрывать внеочередные выборы президента Сербии, а выигрывать их не получалось. По старому избирательному законодательству, чтобы выборы состоялись, явка должна была превысить 50%. Электорат, прекрасно понимавший, в чьих руках сосредоточена власть, выборы проигнорировал. Коштуница остался у разбитого корыта, а главному его оппоненту, Воиславу Шешелю рано было выигрывать, время радикалов ещё не пришло. Шешелю вообще не хватает удачливости, в феврале 2003-го он добровольно сдался Гаагскому трибуналу и пропустил восхождение своей партии на политический Олимп, которое началось после гибели Джинджича в марте того же года. Заместителю же его, Томиславу Николичу, явно недостаёт харизмы.

Пока Коштуница безуспешно пытался вскочить на подножку уходящего поезда, доктор Джинджич единолично правил страной. Правительство, сформированное на основе ДОС, все больше напоминало парламент (кстати, эти черты унаследовал и нынешний кабинет): парализованное внутренними противоречиями, оно не влияло активно на политику премьера.

Все это время ДОС держалась одним Джинджичем. Запас доверия, накопленный за долгие годы борьбы с «системой», команда молодых реформаторов растеряла уже к 2002 году. Избирателю стало понятно, что порывать с криминалом новая власть не собирается, позже выяснится, что видные функционеры ДОС были нередкими гостями на улице Шиллера, в штаб-квартире Земунского клана. После убийства Джинджича это разбойничье гнездо было разорено, дом Душана Спасоевича по кличке Шиптар (Албанец) давили бульдозерами в прямом эфире всех сербских телеканалов, а сам Албанец вместе с ещё одним видным земунцем, Миле Луковичем (более известным как Кум), был физически уничтожен в ходе полицейской операции «Сабля». Но главное даже не это. За те несколько лет, что длился неолиберальный эксперимент в экономике, команде Джинджича не удалось вывести страну из глубокого упадка, в котором она находилась после многих лет жестоких санкций. А вот благосостояние сербов было подорвано окончательно. Стоимость потребительской корзины для семьи из четырёх человек увеличилась со $150 до $400, коммунальные услуги подорожали в несколько раз, уровень безработицы приблизился к 15%, а промышленное производство упало ниже уровня 90-х годов. На фоне усиливающегося давления извне и по мере нарастания сепаратистских настроений в Черногории, Южной Сербии и Воеводине, радикалы заручались поддержкой все большего числа избирателей. После убийства премьера и распада единой демократической коалиции на отдельные партии поляризация Сербии стала неизбежна. Стало понятно, что обещанное покойным Джинджичем «6 октября» уже не наступит, потому что единого мнения относительно будущего страны нет, не было его и во время «бархатной революции», просто тема эта не форсировалась.

Гибель Джинджича ввергла Сербию в хаос анархии. Специальная операция «Сабля», начавшаяся через две недели после выстрела Звездана Йовановича и объявления в стране чрезвычайного положения, наглядно продемонстрировала, как прочно срослась мафия с новой сербской властью. Отличить одно от другого оказалось практически невозможно, госаппарат финансировался из средств, вырученных от продажи наркотиков, а земунско-сурчинский клан имел надёжное прикрытие в силовых структурах. Буквально за несколько дней за решёткой оказались 10 000 человек (в условиях чрезвычайного положения аресты производились без лишних формальностей), «Црвени беретки» оперативно расформировали. Поспешность, с которой операция проводилась, породила слухи о том, что премьера «заказал» кто-то из его ближайшего окружения, и теперь этот кто-то торопился замести следы и убрать непосредственных исполнителей. Интересно, что удержаться на своих постах никому из особо отличившихся в ходе «Сабли» не удалось, вскоре они были под благовидным предлогом уволены или переброшены на другие «ответственные участки». Так или иначе, единственным итогом специальной операции стал паралич всех ветвей власти. Правительство нового премьера Зорана Живковича (того самого, что в ранге министра внутренних дел занимался экстрадицией Милошевича) не пользовалось никаким авторитетом, и в глазах парламентского большинства было нелегитимным, работа самой Скупщины фактически остановилась. В конце 2003 года истек мандат и у президента Сербии Милана Милутиновича. Опасаясь прихода к власти радикалов, демократическая оппозиция решила перестраховаться и провести в президенты своего человека, а там уж останется только законодательно ограничить власть премьера и можно будет расслабиться ещё года на четыре. Уверенная в победе демократического кандидата на внеочередных президентских выборах, спикер парламента Наташа Мичич (представительница ДОС) распустила Скупщину. В полном составе ушло в отставку правительство. В итоге ДОСовец Мичунович уступил кандидату от радикалов, сами выборы были признаны несостоявшимися из-за низкой явки избирателей, а Сербия осталась без правительства и без парламента.

После объявления результатов парламентских выборов, состоявшихся в декабре 2003 г., политический кризис усугубился ещё больше. Радикалы получили абсолютное большинство в республиканской Скупщине, но и этого оказалось недостаточно, чтобы сформировать самостоятельное правительство. По сербским законам, кабинет должен опираться на поддержку большинства в парламенте. Радикалы очень рассчитывали на коалицию с «умеренным националистом» Коштуницей, но тот наотрез отказался сотрудничать с партией Шешеля, блокироваться с ней не пожелали даже маргинальные социалисты. За бортом объединительных процессов, впрочем, оказалась и склочная Демократическая партия. Крайне неустойчивое и абсолютно недееспособное правительство было представлено Коштуницей через три (!) месяца после выборов.

В первом же своём заявлении в ранге премьера главным приоритетом в политике Коштуница назвал разрешение «косовского вопроса», экспертам было поручено в короткий срок разработать план урегулирования, который обеспечил бы сербскому меньшинству безопасность, а ещё лучше административную и культурную автономию, и вскоре он появился. Ведомство Небойши Човича (Координационный совет по Косово и Метохии) сработало чётко — план правительства по децентрализации края создавался по образу и подобию Дейтонского соглашения, не придерешься. Каково же было удивление официального Белграда, когда ООНовская администрация в Косово отказалась даже ознакомиться с этим планом. «Вопрос о децентрализации не в Белграде будет решаться, — в раздражении бросил Брюссель, — расчленять Косово мы не позволим». Тут бы и выступить сербским политикам единым фронтом, но нет, бес разобщённости снова развел их по разные стороны баррикад. Политика либералов по отношению к Космету сводилась всегда к одному — сохранению status quo: и вмешиваться боязно, и косовскую государственность проповедовать гадко. Что бы ни заявляли демократы публично, лучшим решением для них была бы консервация проблемы.

Пока Коштуница входил в курс косовских дел, министры экономического блока успели окончательно друг с другом раздружиться и совершенно парализовать ход преобразований в стране. Одни требовали пересмотра итогов дикой приватизации. «Инвестиционный климат испортим», энергично протестовали другие. Публичные ссоры министра финансов Младжана Динкича (Г17+) с главой министерства по капитальным инвестициям Велей Иличем (Нова Србиjа) угрожали обрушить правительство, и так нетвёрдо стоящее на ногах. Выход хотя бы одной партии из коалиции означал бы конец премьерства Коштуницы. Укрепить эту конструкцию мог только президент, лояльный по отношению к председателю правительства, но и с этим была заминка. В качестве единого кандидата от правительства ДСС выставила невнятного Драгана Маршичанина, агиткампания (с очень правильным лозунгом «ни влево, ни вправо») у него шла ни шатко ни валко, да и партнёры по коалиции поддержали единого кандидата для порядку только, агитировать же публично предпочитали за Тадича, опасаясь победы радикала Николича.

О радикалах разговор особый. В отсутствие Шешеля они начали стремительно деградировать, ближе к президентским выборам у них выпали последние зубы. От прежней ура-патриотической риторики осталась только площадная брань в адрес старой ДОСовской власти. Тома Гробар (Николич), и так напоминающий добродушного дачника-пенсионера, вдруг примирился с Европой и принялся поить журналистов домашней лозовачей. Бой, несомненно, был проигран ещё в тот момент, когда напудренный Тома впервые вошёл в телестудию, приняв тем самым чужие правила игры. Обыграть демократов на их же поле было невозможно.

Любопытно, что главным козырем Тадича на этих выборах стал курс на «кохабитацию», мирное сосуществование политических партий. «Непримиримые» радикалы позволить себе такую вегетарианскую роскошь не могли, хотя в действительности шли на уступки куда охотнее демократов. Позже выяснится, что «кохабитациjа» была не столько гениальным маркетинговым ходом, сколько проявлением слабости. Отдавая себе отчёт в том, что кабинет Коштуницы, во-первых, по отношению к нему враждебен, во-вторых, крайне неустойчив, Тадич не предпринял ни единой попытки взять всю полноту власти в свои руки. Новый сербский президент пугается всякого шороха — болтовни Карлы дель Понте, косых взглядов коллег, репортажей «Б-92» — но ничто не пугает его так, как власть. Тадич с готовностью согласился на роль придворного пиарщика. Главным своим достижением он считает формирование сербского кокуса в американском конгрессе и консолидацию сербской общины, в Штатах же. «Политика делается в Вашингтоне, утверждает он, — единственное же назначение местной либеральной интеллигенции — активное непротивление воле Вашингтона».

Ситуация 2000 года повторяется. Президента не принимает премьер, в самом премьере сомневается Скупщина. Все эти центры силы как-то уживаются друг с другом, и ни один из них не может придать стране столь необходимого ей ускорения, консолидировать расколотое сербское общество. Настоящей трагедией 5 октября стало, конечно, не падение Слобо, как пишут наши «патриоты», ни слова не разумеющие по-сербски. В тот день вместе с водой из ванны выплеснули и ребёнка — «бархатная революция» дискредитировала власть как таковую. Несколько лет полной анархии, последовавшие за переворотом, привели к тому, что у сербов совершенно атрофировался государственный инстинкт, и политики новой формации пробудить страну от этой спячки не способны.

Разместите анонс страницы у себя в блоге: